Старообрядческое учение об «огненной смерти»,
приведшее к гибели нескольких тысяч приверженцев «древлего благочестия»,
не имеет конкретного места зарождения. Известно, что идейными
предшественниками самосжигателей стали «морильщики» – проповедники и
участники массовых самоубийств голодом, действовавшие в 1660-х гг. в
вологодских, костромских, муромских и суздальских лесах. Они «запирали
себя в избы или норы, чтобы избежать соблазна спасения жизни, и там
держались полного поста до последнего издыхания»
[1].
Начинание получило массовую поддержку среди противников никоновских
церковных реформ, а практика добровольной голодной смерти постепенно
трансформировалась в самосожжения. Распространение эсхатологических
настроений в конце XVII – начале XVIII в. привело к тому, что проповедь
самосожжения, отождествляемого с погружением в очищающее
апокалиптическое пламя
[2], нашла отклик в сердцах многих православных людей.
Богословская дискуссия старообрядцев об «огненной
смерти» развивалась на фоне начавшихся массовых самосожжений. Первые
небольшие самосожжения происходили почти одновременно в ряде местностей
страны. Так, «малый» Сенька в 1666 г. сообщил нижегородскому воеводе
И.С. Прозоровскому, что «в Нижегородском уезде чернецы, когда пришли
стрельцы, запершись в кельях, зажгли их и сгорели». В марте этого же
года некто С.А. Зубов писал из Вологды в Москву, что и здесь произошло
первое самосожжение:
«Четыре человека, нанося в избу сена и склав и
запершись, и изнутри зажгли сами и сгорели; да семь человек, утаясь от
людей, вышли из деревни ночью в поле и сели в дехтярном срубе, и зажгли
сами, и в том срубе сгорели»
[3].
В 1675 г. на Волге начались первые массовые
самосожжения: старообрядческие материалы говорят о
«происходивших в это
время гарях и насчитывают до 2 тыс. добровольно сгоревших в районе
Нижнего Новгорода, особенно по реке Кудме»[4].
В 1670–1680-х гг. центром распространения гарей стало Пошехонье, одна
из наиболее отсталых территорий тогдашнего Российского государства,
куда, возможно, собирались сжигаться не только местные жители, но и
москвичи, близко к сердцу принявшие проповедь «огненной смерти».
Сведения о числе погибших на этой территории в первых «гарях» различны:
от четырех – пяти тысяч до 1 920 человек
[5].
На зловещее первенство мог претендовать и Арзамасский уезд: здесь
значительные «гари» начались в 1675 г. и продолжались до 1678 г.
[6]
Поскольку одним из наиболее заметных наставников
старообрядцев-самоубийц стал поволжский старец Капитон, то и учение об
«огненной смерти» получило на Руси название «капитонство». Лишь на
первых порах, в начале никоновских церковных реформ, Капитон
проповедовал иные способы смерти. Его сторонников обвиняли в том, что
они «живых в гроб кладут», запирают людей в кельях и морят голодом[7].
В дальнейшем именно самосожжение стало излюбленным способом
самоубийства среди противников никоновских «новин». Так, в челобитной
крестьян Черевковской волости Устюжского уезда, датированной 1690 г.,
указывалось, что в их волости «крестьянишки» сгорели «в капидонстве»
[8].
Таким образом, с юга России учение о самосожжении, по выражению
старообрядческого автора, «свирепо потече» вверх по Волге и
распространилось по Европейскому Северу. Быстрому распространению
«самогубительной смерти» на значительной территории способствовала
поддержка со стороны протопопа Аввакума и ряда других радикальных
предводителей церковного раскола.
В последнее десятилетие XVII в. по Европейскому
Северу России прокатилась первая волна самосожжений. В Новгородском крае
первое самосожжение состоялось в ночь с 9 на 10 марта 1682 г. в с.
Федово Ново-Торжского уезда; погибло около полусотни человек
[9],
предводительствуемых местным священником. Встревоженные власти послали в
это село пристава, чтобы «остановить дальнейшее распространение
самосожиганий». Но того ожидал решительный отпор: «местные крестьяне
спрятали священника и чуть не убили самого пристава»
[10].
Начало трагическому ряду крупных самосожжений положили «гари» в Каргопольском уезде, в Дорах[11].
Затем последовали крупнейшие в истории старообрядчества массовые
самоубийства – Палеостровские 1687 и 1688 г. (в них, по преданиям,
погибло до четырех тысяч человек) и Пудожская 1693 г. (более тысячи
человек)
[12].
Вскоре волна самосожжений достигла Сибири: 24 октября
1687 г. произошло массовое самосожжение в Тюменском уезде, унесшее
около 300 жизней[13].
В том же году в Верхотурском уезде в огне погибло около 100 человек. В
1688 г. в своих домах в Тобольском уезде добровольно сожгли себя около
50 человек
[14].
Однако здесь самосожжения вскоре прекратились на полстолетия, и
следующее состоялось в 1751 г., когда нашлись новые
фанатики-руководители
[15].
На Европейском Севере череда самосожжений не
прерывалась на протяжении последней четверти XVII и всего XVIII в. А
рецидивы самосожжений случались вплоть до середины XIX в. Последнее
самосожжение старообрядцев, произошедшее в 1860 г. в Каргопольском уезде
Олонецкой губернии, унесло 14 жизней[16].
В некоторых местностях Севера самосожжения
повторялись регулярно. Так, с 1690 по 1753 г. в Верхнем Подвинье
произошло 8 массовых самосожжений, в которых погибло 611 человек
[17].
В Поморье идея «огненной смерти» нашла поддержку у весьма влиятельных и
образованных проповедников – бывших соловецких монахов, чудом
избежавших беспощадной расправы после взятия «честной обители» царскими
войсками. В Соловецком монастыре в период восстания 1667– 1676 гг. идеал
страдания стал весьма популярным, причем в ходе бунта произошел переход
от идеи «пассивного страдания и непротивления насилию» к практике
«вооруженной борьбы против слуг Антихриста»[18].
Постепенно идеи добровольного страдания и сопротивления власти слились
воедино в поддержанном соловецкими монахами учении о самосожжениях.
Протопоп Аввакум уверял своих учеников, что «на том
свете» соловецкие иноки наказывают царя Алексея Михайловича за штурм
православной святыни и собственные страдания, «распиливая его тело и
подвергая его другим мучениям»[19].
Но и «на этом свете» участие соловецких монахов в борьбе против
господствующей церкви вообще, и в организации самосожжений в частности,
оставалось активным. В значительной степени это обстоятельство повлияло
на дальнейшее распространение учения о «самогубительной смерти». На эту
закономерность первым обратил внимание еще в конце XVII в.
старообрядческий писатель Семен Денисов в «Повести об осаде Соловецкого
монастыря». Так, самосожжением 1693 г. в деревне Строкиной Пудожской
волости руководил бывший соловецкий монах Иосиф Сухой. Сам он был убит
во время перебранки с гонителями: «от воинов, обличающ новины, их пулею
устрелен». Но его решительные сторонники все же довели до конца дело,
начатое наставником: «огнем скончашася, числом суще яко тысяща двесте
душ». Еще бoльшую известность снискал Игнатий Соловецкий: он стал
наставником старообрядцев, захвативших в 1687 г. Палеостровский
монастырь и совершивших самосожжение в его стенах. Здесь погибло, по
данным старообрядческого автора, 2 700 человек
[20].
В этом же году обессмертил свое имя еще один соловецкий монах –
«пречестный диакон и благоговейный инок» Герман Коровка, организовавший
самосожжение в деревне Березов Наволок Кольского присуда.
После гибели большинства соловецких монахов и их
последователей самосожжения продолжались некоторое время по традиции,
освященной гибелью «за древлее благочестие» выдающихся старообрядческих
проповедников и их последователей.
В царствование Петра I в распространении
«самогубительной смерти» произошел перелом, за которым, по мнению Д.И.
Сапожникова,
«должно было последовать постепенное, но медленное
исчезновение этого изуверства с исторической сцены»[21].
Но полному искоренению самосожжений помешало новое явление. Начиная с
1740-х гг. во главе самосожигателей становились представители
филипповского толка, одного из наиболее радикальных в старообрядчестве.
Они отказывались совершать молитвы за императора, ограничивали контакты
своих последователей с внешним миром и всегда были готовы к самосожжению
[22].
Наставник филипповцев, старец Филипп, «с протчими», погиб в огне
организованного им же самосожжения в середине XVIII в., личным примером
вдохновив своих последователей на новые самоубийства
[23].
Влияние филипповцев сохранялось на протяжении всего XVIII в. на
территории Русского Севера, вплоть до Урала, где и происходили «гари».
На тот факт, что некоторые сибирские самосожжения в XVIII в.
возглавлялись филипповцами, указывает, в частности, академик Н.Н.
Покровский
[24].
Но все же их влияние уступало неограниченному авторитету соловецких
монахов. Ведь филипповцам противостояли другие старообрядческие толки:
даниловцы, федосеевцы, аристовцы.
Своеобразная эстафета «самогубительной смерти»
создавала предпосылки как для непрерывного распространения самосожжений
по территории России, так и для все новых и новых «гарей» в тех
местностях, где они происходили прежде. До конца XVIII в., по подсчетам
Д.И. Сапожникова, в Тобольской губернии произошло 32 самосожжения, в
Олонецкой – до 35, в Архангельской – 11, в Вологодской – до 10, в
Новгородской – 8, в Ярославской – 4, в Нижегородской, Пензенской и
Енисейской – по 1, а всего – 103 самосожжения
[25].
Общей тенденцией в развитии самосожжений стало
постепенное сокращение числа их участников. Для XVIII в., как
справедливо указывает Н.Н. Покровский, «
не были характерны грандиозные
гари, каждая из которых уносила в XVII в. тысячи жизней»[26].
Наиболее подробным источником информации по данному вопросу является
старообрядческий синодик (список погибших, составленный для
поминовения), содержащий упоминания о 45 старообрядческих самосожжениях,
произошедших в разное время в России. Первые по времени самосожжения
конца XVII в. стали самыми грандиозными в истории: они унесли жизни 8
416 человек. Далее отчетливо обозначилась тенденция к убыванию: в
следующих 15 «гарях» погибло 1 537 человек. И, наконец, последние по
времени массовые самоубийства конца XVIII – XIX в. привели к гибели 149
человек[27].
Источники позволяют судить еще об одной особенности
статистического учета самосожжений. Сведения о небольших, в том числе
семейных, самосожжениях значительно реже проникали в делопроизводство
органов власти, и, следовательно, эта разновидность информации о
массовых самоубийствах остается недоступной. О том, что и такого рода
«гари» имели место, свидетельствуют отрывочные данные. К их числу
относится, например, переписная книга Арзамасского уезда, датированная
1678 г. Причины запустения дворов в деревнях Ковакса, Соляная Гора и
селе Страхово объяснены в ней следующим образом: «Двор пуст Фофанка
Андреева, а он, Фофанко с детми, на овине сгорел в 186 году, а жена ево
умре». Или: «Двор пуст Антропка Васильева, а он, Онтропко, з женою и з
детми бесовскою прелестью собрався в овин згорел в 183 году» и т. д.
Всего названо 8 крестьянских дворов, запустевших от гари
[28].
Ослабление эсхатологических настроений в конце XVIII
в. привело к прекращению массовых самоубийств. Вполне вероятно, что к
этому времени в огне самосожжений погибли почти все более-менее
радикально настроенные старообрядцы – сторонники «огненной смерти».
Однако организация самосожжений оставалась на протяжении всего XVIII в.
главным обвинением, которое власть предъявляла старообрядцам. Эти
обвинения не в последнюю очередь были связаны с тем, что массовые
самоубийства происходили на окраинных, и без того малонаселенных,
территориях и, таким образом, наносили ущерб государственным интересам.
Локализация самосожжений, на первый взгляд,
представляется парадоксальной: в массовых самоубийствах участвовали
жители тех губерний, где давление на старообрядцев не отличалось высокой
интенсивностью. Объяснение этому следует искать, во-первых, в
наибольшем распространении влияния старообрядчества именно на той
территории, где репрессии оставались менее ощутимыми. Во-вторых, – в
эффекте «последней капли»: эти земли стали последним пределом, куда мог
скрыться от «слуг Антихристовых» приверженец «древлего благочестия».
После этого, вновь подвергаясь преследованиям, он находил лишь одно
спасение – огонь.
Идея о самоистреблении оформилась в старообрядчестве в
первые годы его существования. Первоначально самоубийство совершали
путем самоуморения голодом, затем перешли к самоутоплению, самозакланию и
самосожжению. Иные способы гибели (самопогребение
[29], самоудушение дымом в пещере, подрыв при помощи порохового заряда и поочередное отрубание голов всем собравшимся
[30])
не получили широкого распространения. Источники позволяют предположить,
что самоутопление совершалось в тех случаях, когда возможность
организовать самосожжение отсутствовала. Так, в 1752 г. жена
обратившегося из «раскола» в православие крестьянина Степана Кудрявцева,
напуганная местными церковниками, которые утверждали, что ее «за раскол
заберут в острог», «нарочно выдолбила на озере большую прорубь и
спустилась под лед с детьми в числе 7 человек»
[31].
Напротив, «гари» не были исключением: они приобрели массовый характер. В
то время как жертвы самосожжения исчислялись тысячами, к самозакланию
прибегали единицы
[32].
Выбор времени и места для самоубийства вполне
поддается логическому объяснению. Конечно, первоочередную роль здесь
играл успех в сборе сторонников, своевременное завершение предсмертных
обрядов (исповеди и перекрещивания по старообрядческим правилам) и
подготовка необходимых для «згорения» запасов. Но не менее важны и
религиозные мотивации. Самосожжения часто происходили в канун церковных
праздников (например, Пасхи). В Палеостровском монастыре самосожжение
произошло «святого и великого поста четвертыя недели, крестопоклонной, в
пятку в ночь»
[33].
Вполне логично будет предположить, что все
предшествующие длительные обряды были рассчитаны так, чтобы самосожжение
пришлось на праздничные дни. С точки зрения религиозного человека, это
вполне понятно. Во-первых, праздник в народном сознании связывался с
переходом в новое качество, реинкарнацией. Смерть в такие дни считалась
почетной. Например, среди усть-цилемских старообрядцев считалось
счастьем умереть в день Святой Пасхи, «поскольку в этот день Господь
призывает к себе только самых преданных вере»
[34].
Таким образом, выбор времени для самосожжения вполне соответствовал
традиционным представлениям о рождении, крещении, смерти и воскресении
как о проявлениях всеобновляющего круговорота в природе и человеческой
жизни.
Во-вторых, возможно более рациональное,
секуляризированное, психологическое объяснение выбора времени для
массового самоубийства. Оценивая трагические последствия реформ Никона,
известный психиатр И.А. Сикорский утверждал: «Разделение русских людей
на старообрядцев и православных не остается без серьозных
психологических последствий, оно способно колебать настроения народных
масс, особенно среди событий исключительных. Успех и подъем духа у одних
может вызвать противоположные чувства у других»
[35].
Вполне вероятно, что это обстоятельство учитывали старообрядческие
наставники, которым значительно легче было подтолкнуть своих сторонников
к самоубийству именно во время ликования православных – приверженцев
«никонианской» церкви.
Источники позволяют прояснить и то, какими принципами
руководствовались старообрядческие наставники, выбирая место для
«гари». На самом деле это вовсе не было простой задачей. С одной
стороны, местом самосожжения чаще всего избирались глухие, удаленные от
поселений места, где возводились специальные постройки, названные в
следственных документах «згорелыми домами». С другой стороны, иногда в
качестве места массового самоубийства избирались монастыри, связанные с
внешним миром водными или сухопутными путями сообщений. Наконец,
единичные свидетельства показывают, что самосожжения могли происходить в
памятных для старообрядцев местах. Так, Палеостровский Рождественский
монастырь «привлекал этих ужасных и иступленных водителей на гари,
потому что по старообрядческому преданию именно здесь, по приказанию
патриарха Никона, был убит или сожжен первый мученик за старую веру,
епископ Павел Коломенский»
[36].
В редких случаях самосожжение происходило
непосредственно в населенном пункте, в деревне, на глазах у множества
изумленных зрителей.
В городах самосожжения никогда не совершались. На это
указывали еще авторы «Жалобницы»: «Градския же житилие отнюд сего не
творят», не только не сжигаются сами, но и «сердечно воздыхают и
непрестанно Бога молят, чтобы утолил господь самосожжения мятеж и
уцеломудрил бы разсуждением еуангелския правды»
[37].
Эта закономерность сохранялась и в XVIII в. В действительности такое
поведение горожан объясняется, с одной стороны, большим рационализмом
городской жизни, а с другой – большими возможностями контроля над жизнью
отдельного человека в городской среде.
Довольно часто местом самосожжения становились
старообрядческие поселения. В конце XVII – первой половине XVIII в.
призрак «огненной смерти» постоянно витал над старообрядческими
сообществами. Появление любой опасности неизбежно приводило к
обсуждению, наступил или нет момент, когда, «яко в некую прохладу», пора
войти в огонь. Так, при приближении комиссии О.Т. Квашнина-Самарина (в
1731 г.) «лучшие люди во общежительстве (Выговском. –
М. П.)
начаша думати, что сотворити, овии и ко страданию глаголаше готовитися,
яко и отцы прежние в Палеостровском монастыре огнем сожглися». Не
желающие «страдати», «разбежалися, и в руки им не втатися, кои еще
хотяху пожити, а овии лутчие люди о сем начаша от Писания рассуждати и
препятствовати, что страдати де не за что»
[38].
Настроения, провоцирующие самосожжения, быстро распространились в
прилегающих к Выговскому общежительству поселениях: «…И донесоша
Самарину сие, что згорели несколько человек, и с Лексы пришла в
монастырь весть, что хотят горети вси», – сообщает выговский историк
Иван Филиппов
[39].
Вполне возможно, что длительная эволюция
старообрядчества привела к тому, что лишь на первых этапах его
существования самосожжения являлись ответом на гонения, а в дальнейшем,
после прекращения преследований (в царствование Екатерины II), появления
богатых и многолюдных старообрядческих «общежительств», ослабления
эсхатологических настроений мотивы самосожжения стали иными. В
частности, в самосожжениях постепенно начал проявляться протест не
только против «мира Антихриста», но и против тех старообрядцев, которые
отказались от радикальных воззрений. Кроме того, вполне вероятно, что в
разных регионах России имели место разные, хотя и объединенные общим
эсхатологическим содержанием, точки зрения самих старообрядцев на столь
радикальную форму неприятия окружающего мира. Наконец, представители
различных старообрядческих толков даже на одной территории могли
по-разному реагировать на события и выбирать момент для самосожжения,
руководствуясь собственными критериями.
В выборе способа самоубийства также проявляются
определенные закономерности. Как говорилось выше, первоначально
старообрядцы предпочитали «огненной смерти» гибель от голода и
утопление.
В конце XVIII в., когда самосожжения почти полностью
прекратились, самоутопления и самопогребения начали выходить на первый
план. Так, судя по указу Ялуторовской канцелярии, в 1782 г. десять
крестьян, «по прельщению лжеучителя», утопились в озере Сазыкуле[40].
Таким образом, распространение старообрядческого
учения об «огненной смерти» подчинялось определенным закономерностям,
связанным с преемственностью радикальных настроений между
старообрядческими наставниками – бывшими соловецкими монахами,
выговскими «общежителями» раннего периода существования пустыни и
филипповцами, отделившимися от прочих старообрядцев именно по причине
приверженности крайним формам противостояния «миру Антихриста».
Примечания
[1] Зеньковский С.А. Русское старообрядчество: духовные движения XVII в. М., 1995. С. 272.
[2] Плюханова М.Б. О некоторых чертах народной эсхатологии в России XVII – XVIII вв. // Ученые записки Тартуского ун-та. 1985. Т. 645. С. 54–70.
[3] Барсков Я.Л.
Памятники первых лет русского старообрядчества // Летопись занятий
Императорской Археографической комиссии за 1911 год. СПб., 1912. С. 335.
[4] Зеньковский С.А. Указ. соч. С. 327.
[5] Сапожников Д.И.
Самосожжение в русском расколе (Со второй половины XVII в. до конца
XVIII в.): Исторический очерк по архивным документам. М., 1891. С. 8.
[6] Сироткин С.В. «Раскольничья прелесть» в Арзамасском уезде в 70-е гг. XVII в. // Старообрядчество в России (XVII–ХХ вв.). М., 1999. С. 262.
[7] Барсков Я.Л. Указ. соч. С. 334.
[8] Акты Холмогорской и Устюжской епархий // Русская историческая библиотека. Т. 12. СПб., 1894. Стлб. 1000–1002.
[9] Зеньковский С.А. Указ. соч. С. 387.
[11] Юхименко Е.М.
Каргопольские «гари» 1683–1684 гг. (К проблеме самосожжений в русском
старообрядчестве) // Старообрядчество в России (XVII–XVIII вв.). М.,
1994. С. 64.
[13] Шашков А.Т.
Самосожжения как форма социального протеста крестьян-старообрядцев
Урала и Сибири в конце XVII – начале XVIII в. // Традиционная духовная и
материальная культура русских старообрядческих поселений в странах
Европы, Азии и Америки. Новосибирск, 1992. С. 297.
[14] Сырцов И.
Самосожигательство сибирских старообрядцев в XVII и XVIII столетиях //
Тобольские епархиальные ведомости. 1887. № 13–14. С. 295.
[16] Национальный архив Республики Карелия. Ф. 33. Оп. 2. Д. 7/198. Л. 1–20.
[17] Щипин В.И. Старообрядчество в верхнем течении Северной Двины. М., 2003. С. 12.
